Форумы Арктогеи (philosophy): ЛИТЕРАТУРА И ПОЭЗИЯ В ОПТИКЕ САКРАЛЬНОГО: КАБИНЕТ ВОСКОВЫХ ФИГУР

4514: By автор - Густав Майринк on Среда, Февраль 28, 2001 - 11:28:

КАБИНЕТ ВОСКОВЫХ ФИГУР — Телеграфировать Мельхиору Кройцеру — мысль, конечно, отличная! Но, Синклер, ты действительно думаешь, что он примет наше предложение? Если он успел на первый поезд, — Себалд посмотрел на часы, — то с минуты на минуту должен быть здесь. Синклер встал и вместо ответа постучал указательным пальцем по оконному стеклу. Высокий сухощавый человек поспешно поднимался по улице. — Повседневные события кажутся иногда — на мгновение — какими-то устрашающе незнакомыми, необычными... Синклер, тебе никогда не приходило в голову, что такие мгновения обычно проскальзывают мимо нашего сознания? Как будто внезапно просыпаешься и, прежде чем тут же заснуть вновь, успеваешь между двумя ударами пульса заглянуть в странный, неожиданный мир, наполненный каким-то загадочным смыслом. Синклер внимательно посмотрел на своего друга: — Что ты хочешь этим сказать? — Этот кабинет восковых фигур... Какое-то тревожное чувство охватило меня, когда я туда вошел...— Себалд вдруг запнулся.— Уж очень я сегодня чувствителен. Вот только что: я заметил Мельхиора еще издали, и чем ближе он подходил, тем выше и выше становилась его фигура, и в этом было что-то мучительное для меня, что-то — как бы это сказать — антитаинственное. Да, пространство способно поглотить любую вещь, будь то тело или звук, мысль, фантазия или событие. Издали мы видим их крошечными, но постепенно они растут — всё, всё, даже то, что невещественно, чему нет необходимости преодолевать пространство. Но я не нахожу нужных слов. Понимаешь, что я имею в виду? Тот же самый закон, видимо, распространяется и на слова! Синклер задумчиво кивнул. — Ну, а некоторые события и мысли подкрадываются к нам тайком, словно «там» есть что-то, напоминающее неровности почвы, за которыми они могут спрятаться. Из своих укрытий они выскакивают всегда внезапно и предстают перед нами страшными, загадочными исполинами. Открылась дверь, и в кафе вошел доктор Кройцер. — Мельхиор Кройцер — Кристиан Себалд Оберайт, химик, — представил своих знакомых Синклер. — Догадываюсь о причинах, побудивших вас телеграфировать мне, — сказал доктор. — Давнее горе госпожи Лукреции?! Меня тоже всего передернуло, когда я наткнулся во вчерашних газетах на имя Мохаммеда Дараша-Кога. Вам уже удалось что-нибудь выяснить? Это тот самый? Посреди немощеной рыночной площади возвышался балаган кабинета восковых фигур, из множества маленьких зеркальных осколков, укрепленных на парусиновом фронтоне, слагалась розетка: Восточный паноптикум Мохаммеда Дараша-Кога под управлением мистера Конго-Брауна На розетке отражался последний розовый отсвет вечернего неба. Паруса балаганных стен, пестро размалеванные диким воображением ярмарочного зазывалы, тихо колебались и, когда кто-нибудь из работавших внутри облокачивался на них, вздувались, как гигантские щеки. Две деревянные ступеньки вели ко входу, над которым, под стеклянным колпаком, стояла натуральной величины восковая фигура женщины, одетая в трико с блестками. Женщина медленно поворачивала свое бледное лицо и обводила мертвым взглядом стеклянных глаз собравшуюся внизу толпу; достигнув крайнего положения, она ненадолго замирала, словно ожидая какого-то тайного приказа от сидящего за кассой темнокожего египтянина, потом резко, так что разлетались длинные черные волосы, в три приема разворачивала голову в противоположном направлении, чтобы ровно через пятнадцать секунд медленно вернуться в исходную позицию и, обреченно глядя перед собой, повторить все сначала. Время от времени руки и ноги фигуры судорожно выворачивались, голова запрокидывалась, и она, изогнувшись назад, касалась лбом пяток. — Вот откуда эти отвратительные корчи,— сказал вполголоса Синклер и указал на стоявший с другой стороны входа четырехтактный механизм, который работал с каким-то тупым чавкающим звуком. — Electrissiti, жизнь, да, все живое, да,— монотонно пробубнил египтянин и сунул программку.— Через полчаса начало, да. — Неужели вы думаете, что этот цветной что-нибудь знает о местопребывании Мохаммеда Дараша-Кога? — спросил Оберайт. Но Мельхиор Кройцер не слышал; целиком углубившись в изучение программки, он бормотал про себя особенно заинтересовавшие его места. — «Магнетические близнецы Вайю и Дхананджайя (с пением!)» Это еще что такое? А вчера вы этот номер видели? — спросил он вдруг. Синклер качнул головой: — Живые исполнители вчера не выступали и... — Доктор Кройцер, это правда, что вы были лично знакомы с Томасом Шарноком, мужем Лукреции? — перебил его Себалд Оберайт. — Разумеется, на протяжении многих лет мы были друзьями. — И не заметили, что он злоумышляет против ребенка? Доктор Кройцер развел руками: — Конечно, я видел, как душевная болезнь медленно разъедала его, но никто не мог предполагать такой внезапной вспышки. Он мучил бедную Лукрецию ужасными сценами ревности и почти не слушал нас, своих друзей, когда мы доказывали ему полную беспочвенность его подозрений. Ничего не поделаешь, идефикс! Когда на свет появился ребенок, мы думали, что теперь их супружеская жизнь пойдет на лад. И уже казалось, что так оно и есть. Однако его недоверие просто ушло вглубь, и однажды мы получили отчаянное послание, в котором сообщалось, что во внезапном припадке буйного помешательства он выхватил младенца из колыбели и скрылся. Розыски ничего не дали. Кто-то как будто видел его вместе с Мохаммедом Дарашем-Когом на какой-то железнодорожной станции. А через несколько лет из Италии пришло извещение, что иностранец по имени Томас Шарнок, которого часто видели с маленьким ребенком и каким-то неизвестным мужчиной восточного вида, найден повешенным. И никаких следов — ни Дараша-Кога, ни ребенка. Все наши поиски были напрасны! Вот почему я не могу поверить, что этот ярмарочный балаган имеет какое-то отношение к азиату. С другой стороны, снова это странное имя — Конго-Браун! Я не могу избавиться от мысли, что Томас Шарнок в свое время упоминал его. Однако Мохаммед Дараш-Ког — перс знатного происхождения, а его интеллект поистине не имеет себе равных. Каким образом он мог дойти до кабинета восковых фигур? — Может быть, Конго-Браун был его слугой и теперь использует имя своего господина? — предположил Синклер. — Может быть! Проверим и эту версию. Не думаю, что азиат только подстрекал Томаса Шарнока,— уверен: ему принадлежит сама идея похищения ребенка. Лукрецию он ненавидел беспредельно. Она как-то обронила несколько слов, из которых можно было заключить, что когда-то он не давал ей прохода навязчивыми предложениями руки и сердца, хотя ничего, кроме отвращения, она к нему не испытывала. Однако за этим должна таиться еще какая-то, куда более глубокая тайна, объясняющая страшную месть Дараша-Кога! Но от Лукреции ничего не добьешься, стоит лишь вскользь упомянуть о тех событиях — и она уже на грани обморока. Дараш-Ког был вообще злым демоном этой семьи. Томас Шарнок целиком находился под его влиянием и не раз в порыве откровения говорил, что считает перса единственным смертным, посвященным в кошмарные мистерии секретного проадамова искусства, которое позволяет разъять человека на множество составных частей, способных жить сами по себе. Цель этого мрачного ритуала была ему неизвестна. Разумеется, мы считали Томаса фантазером, а Дараша-Кога злобным шарлатаном, но доказать это нам так и не удалось... Ну вот, представление, похоже, начинается. Египтянин уже гасит вокруг балагана фонари. Закончился очередной номер — «Фатима, жемчужина Востока», и зрители разбрелись кто куда. Одни через смотровые отверстия в красном занавесе смотрели на грубо раскрашенную панораму осады Дельф. Другие молча сгрудились вокруг стеклянного саркофага, в котором, тяжело дыша, лежал умирающий турок, в его обнаженной груди, простреленной пушечным ядром, зияла ужасная рана, обожженные края которой уже посинели. Когда восковая фигура поднимала свинцового цвета веки, было слышно, как в ящике тихо потрескивает часовая пружина; кое-кто из зрителей, чтобы лучше слышать, прикладывал ухо к стеклянной стенке. Мотор на входе сбавил обороты, и заиграл механический орган. Обрывочная, запинающаяся мелодия; в ее звучании, звонком и одновременно каком-то приглушенном, было что-то странное, потустороннее, словно доносилась она сквозь толщу воды. В воздухе повис тяжелый запах воска и копоть масляных ламп. — «¹ 311, Обеа Ванга — магический череп Вооду»,— прочел Синклер в программке и вместе с Себалдом принялся рассматривать три человеческих головы, выполненные с какой-то кошмарной точностью; широко раскрыв глаза и рты, они с отвращением взирали на посетителей со специального стеллажа. — Ты знаешь, они не из воска, они — настоящие! — взволнованно сказал Оберайт и извлек лупу.— Только не пойму, каким образом препарированы. Обрати внимание, срез на шее сплошь покрыт кожей. Или зарос? И никаких следов шва! Словно они выросли сами по себе, как тыквы, и никогда не сидели на человеческих плечах... Если бы можно было немного приподнять стеклянную крышку! — Все воск, да, живой воск, да, головы трупов слишком дороги и пахнут — фи...— Приятели вздрогнули, услышав голос египтянина, который незаметно подобрался сзади; лицо его подергивалось, словно он давился бешеным хохотом. Им стало не по себе, они переглянулись. — Как бы этот черномазый чего-нибудь не пронюхал, ведь мы только что говорили о Дараше-Коге,— сказал Синклер, когда египтянин отошел.— Доктор Кройцер сейчас там, снаружи, разговаривает с Фатимой. Может быть, ему все же удастся что-нибудь узнать у нее?! В противном случае нам придется приглашать ее вечером на бокал вина. В это мгновением музыка смолкла, ударил гонг, и из-за занавеса раздался пронзительный женский фальцет: — Вайю и Дхананджайя, магнетические близнецы, восьми лет от роду, величайшее чудо природы. Они сспоют! Толпа напирала на подмостки, стоявшие в глубине балагана. Подошел доктор Кройцер и, довольный, сжал руку Синклера. — Перс в Париже, живет под чужим именем,— возбужденно прошептал он,— адрес у меня, вот он,— и тайком показал приятелям узкую полоску бумаги.— Ближайшим поездом едем в Париж! — Вайю и Дхананджайя — они споют,— взвизгнул женский фальцет. Занавес пошел в сторону, и на сцену, неуверенно покачиваясь, вышло существо поистине инфернальное. Полуразложившийся труп пьяницы с лицом ребенка, в пестрых бархатных лохмотьях с золотым позументом, которые, по всей видимости, должны были изображать костюм пажа. Волна отвращения прокатилась в толпе. Руки, ноги, голова — все тело урода, даже пальцы — были по какой-то непонятной причине отечными, как тонкий раздутый каучук. Бесцветная, почти прозрачная кожа на губах и руках как будто наполнена воздухом или водой, глаза потухшие, без малейшего признака сознания. На руках существо держало какой-то сверток и беспомощно осматривалось. — Вайю, ссэтарший брэт,— представил фальцет на каком-то неведомом диалекте; из-за занавеса со скрипкой в руках вышла обладательница этого неприятного голоса в костюме дрессировщицы и в красных польских сапогах с меховой опушкой. — Вайю,— повторила дрессировщица и указала смычком на урода. Потом раскрыла тетрадь и громко зачитала: «Двое близнецов мужского пола, восьми лет,— величайшее чудо природы. Их связывает только прозрачная пуповина, длина которой составляет три локтя. Если ее перерезать, то оба умрут. Ученый мир в растерянности. Вайю не по летам крупный. Акселерат. Однако умственно отсталый. Зато интеллектуальные способности Дхананджайя повергают в изумление. Однако он родился бескожим и поэтому не может расти. Он совсем мал. Как грудной младенец. Дхананджайя плавает в особом питательном растворе, залитом в мочевой пузырь свиньи. Родители не установлены. Магнетические близнецы — величайшее чудо природы». По ее знаку Вайю неуверенно приоткрыл сверток. На свет появилась головка величиной с кулачок, злые колючие глазки буравили толпу. Личико, подернутое голубоватой сеткой пульсирующих капилляров, было младенческим, тем отвратительнее оно казалось из-за старческого выражения, которое по непонятной причине присутствовало в нем, кроме того, оно было искажено злостью, коварной ненавистью и такой неописуемой порочностью, что зрители невольно подались назад. — Мо-мо — мой блатиц Д-дха-нан-сай-я,— пролепетало раздутое существо и снова беспомощно уставилось в публику. — Выведите меня отсюда, Господи, я теряю... сознание,— прошептал Мельхиор. Подозрительный взгляд египтянина был почти осязаем, когда приятели осторожно выводили доктора, который впал в полуобморочное состояние. Дрессировщица вскинула скрипку, и они еще слышали, как она запиликала какую-то песенку, а пухлый урод умирающим голосом запел: Бил у миня пли-я-а-тиль, та-а-ких усь ни на-айти... А младенец — не способный артикулировать согласные — пищал, словно царапал по стеклу: И-ии-и ми — ия — ли — лиля-я — и я-яа-а — и-и — ни ня а-а йи-и-и Опираясь на руку Синклера, доктор Кройцер жадно глотал свежий воздух. Из балагана доносились аплодисменты. — Это лицо Шарнока!! Кошмарное подобие,— простонал Мельхиор Кройцер,— как это только... нет, я не в состоянии — мой разум отказывается это понимать. У меня вдруг все поплыло перед глазами, и я почувствовал, что теряю сознание. Себалд, пожалуйста, возьмите мне извозчика. Мне нужно в жандармерию. Готовится что-то страшное! А вы оба сейчас же поезжайте в Париж. Мохаммед Дараш-Ког... Вы должны арестовать его с поличным. Приятели снова сидели в пустынном кафе и смотрели в окно, за которым высокий сухощавый мужчина поспешно поднимался по улице. — Все в точности как тогда,— сказал Синклер,— до чего же судьба скупа на декорации! Хлопнула дверь, доктор Кройцер подошел к столику, и они пожали друг другу руки. — Итак, за вами должок, и мы готовы выслушать ваш подробный отчет,— сказал Себалд Оберайт, когда Синклер закончил красочное повествование о том, как они битых два месяца безрезультатно охотились за персом в Париже.— Вы нам так редко писали! — У меня очень скоро атрофировались все литературные способности, впрочем, речевые тоже,— извинился Мельхиор Кройцер.— Мне кажется, за последнее время я очень постарел. Жить в постоянном напряжении, в душной блокаде таинственного — как это выматывает! Большая часть людей даже и представить себе не может, что значит для человека быть пожизненно прикованным воспоминаниями к вечно неразрешимой загадке! Да еще ежедневные нервные срывы несчастной Лукреции! Недавно, сломленная горем, она умерла — я вам писал. Конго-Браун сбежал из следственной тюрьмы, и, таким образом, последний источник, из которого можно было почерпнуть какие-то сведения, иссяк. Как-нибудь, когда время сгладит впечатления, я расскажу вам об этом более подробно. — Понятно, но неужели нет ничего, за что можно было бы ухватиться в наших поисках? — спросил Синклер. — Это был какой-то безумный калейдоскоп, факты, которым наши судебные врачи не могли или просто не хотели верить. Мрачное суеверие, патологическая ложь, истерическое самообвинение — только и было слышно от них, и тем не менее некоторые детали проступили устрашающе рельефно. Нам тогда удалось арестовать их всех сразу. Конго-Браун признался, что получил близнецов, да и весь паноптикум, в качестве вознаграждения за верную службу от Мохаммеда Дараша-Kora. Вайю и Дхананджайя — искусственно созданное двойное существо, которое восемь лет назад перс препарировал из одного-единственного ребенка (сына Томаса Шарнока). С помощью известных ему одному тайных приемов он развел магнетические токи, которые циркулируют в каждом человеке, и потом, заменив какие-то органы на животные эквиваленты, добился в конце концов того, что из одного организма получилось два, с совершенно разными свойствами и независимыми сферами сознания. Дараш-Ког, несомненно, владеет каким-то неведомым нашей науке искусством. Как выяснилось, те три черепа Обеа Ванга были не чем иным, как отработанным материалом предыдущих экспериментов; жизнь сохранялась в них в течение длительного времени. Это подтверждает Фатима, любовница Конго-Брауна, и весь остальной персонал кабинета, по своей природе безобидные люди. В дальнейшем Фатима показала, что Конго-Браун был эпилептиком и в период определенных лунных фаз на него нисходило какое-то загадочное озарение, в котором он себя воображал Мохаммедом Дарашем-Когом. В этом состоянии его сердце останавливалось, дыхание прекращалось и черты лица менялись до тех пор, пока перед ней не возникал Дараш-Ког — сомнений на этот счет не могло быть, так как раньше они неоднократно встречались в Париже. Но это еще не все, в таком состоянии он излучал настолько мощную магнетическую энергию, что без всяких приказов мог принудить любого человека повторять за собой всевозможные движения и самые невероятные позы. Это действовало на человека как пляска св. Витта — так же заразительно и непреодолимо. Он обладал фантастической гибкостью и в совершенстве владел дайя — традиционным мастерством дервишей, которые, выкручивая свое тело каким-то нечеловеческим образом — ни один человек-змея в мире не сумел бы повторить эти движения,— достигали определенных смещений сознания и вызывали различные паранормальные феномены. Всему этому его обучил перс. Во время их совместных гастролей, переезжая из города в город с кабинетом восковых фигур, Конго-Браун не раз пробовал с помощью своей магнетической силы сделать из того или иного ребенка человека-змею. У большинства при этом ломался позвоночник, у других не выдерживал мозг, и слабоумие на всю жизнь становилось их уделом. Выслушивая показания Фатимы, наши медики только качали головами, однако дальнейшие события должны были заставить их очень серьезно призадуматься. Конго-Браун вбежал из комнаты для допросов через соседнее помещение. Следователь рассказал, что он уже собрался было составлять протокол, но египтянин вдруг как-то странно уставился на него и стал делать руками непонятные пассы. Охваченный подозрением блюститель порядка хотел позвать помощь, но все его тело сковал паралич, а язык стал сам по себе выкручиваться таким образом, что он до сих пор не понимает, как это было возможно (это наваждение всегда начинается с полости рта). Что было потом, он не знает, сознание покинуло его. — А нельзя ли узнать подробнее о том, каким образом Мохаммеду Дарашу-Когу удалось создать близнецов, не умертвив при этом ребенка? — прервал Себалд. Доктор Кройцер покачал головой: — Нет. Но моя память хранит многое из того, что в былые времена мне рассказывал Томас Шарнок. Человеческая жизнь — нечто совсем иное, чем мы воображаем, говорил он, она состоит из множества магнетических токов, одни из которых циркулируют внутри тела, другие — вне его; наши ученые заблуждаются, утверждая, что человек, лишенный кожного покрова, обязательно погибнет от нехватки кислорода. Функция кожи состоит не в том, чтобы поглощать из атмосферы кислород, а совсем в другом. Она является своего рода решеткой, создающей поверхностное натяжение этих магнетических флюидов. Приблизительно как проволочная сетка — если ее резко погрузить в мыльный раствор, то на поверхности, от ячейки к ячейке, натянется пленка. Душевные свойства человека тоже зависят от того, какой ток доминирует в данной личности. Поэтому, осуществив перевес какого-нибудь одного определенного флюида, вполне можно создать такое порочное чудовище, какого наше воображение даже представить себе не может... Отдавшись своим мыслям, Мельхиор помолчал. — Эта теория находила страшное своей неопровержимой наглядностью подтверждение в патологических свойствах карлика Дхананджайя и олигофрена Вайю. — Вы говорите о близнецах в прошедшем времени. Они умерли? — спросил удивленный Синклер. — Несколько дней назад! И это для них лучший выход — раствор, в котором Дхананджайя проводил большую часть жизни, высох, и никто не знал его состава. Мельхиор Кройцер нервно вздрогнул: — Там было еще такое — настолько чудовищное и невыразимо кошмарное! Слава Богу, что Лукреция не дожила до этого! Она только взглянула на двойного гомункулуса, и ее материнское сердце разорвалось пополам. Позвольте мне сегодня больше об этом не говорить! Образ Вайю и Дхананджайя... мой мозг до сих пор цепенеет...— Он тяжело задумался, потом вдруг вскочил и закричал: — Подайте мне вина — я больше не хочу об этом думать! Быстро, что-нибудь другое. Музыку, что-нибудь — лишь бы не думать!- Музыку... У стены стоял полированный музыкальный автомат; шатаясь, доктор подошел к нему, порылся в карманах. Дзынь. Было слышно, как провалилась монетка. Аппарат загудел. Сначала из него выскочили три каких-то шальных, беспризорных звука. Потом, после небольшой паузы, по залу забренчала песенка: Был у меня приятель, таких уж не найти.

4516: By и ещё on Среда, Февраль 28, 2001 - 12:48:

BAL MACABRE Лорд Хоуплес был настойчив: он усадил меня за свой стол и представил каким-то господам. Было уже далеко за полночь, и большинство имен я не запомнил. С доктором Циттербайном мы были знакомы. — Извините, но нам просто жаль, что вы сидите всегда один,— сказал он, пожимая мне руку.— Почему? Я выпил совсем немного, однако отдельные слова, казалось, доносились издалека, сквозь легкий неуловимый кейф, какой обычно наступает в поздние ночные часы, когда табачный дым, женский смех и звуки канкана обволакивают вас особенно плотно. Каким образом здесь, среди цыган, кекуока и шампанского, мог возникнуть разговор о вещах фантастических? Правда, лорд Хоуплес утверждал, что такое братство существует на самом деле — его члены, покойники или спящие летаргическим сном, принадлежали когда-то к высшему кругу, для всех живых людей они давно мертвы, лежат на кладбище в своих склепах, и их имена и даты смерти высечены на надгробных плитах. В действительности же, скованные вечной каталепсией, они находятся где-то в городе, в стенах какого-то древнего здания,— бесчувственные и нетленные, покоятся в особых выдвижных ящиках под охраной горбатого слуги в башмаках с пряжками и в напудренном парике, которого зовут «залатанным Ароном». В определенные ночи у них на губах проступает матовое фосфоресцирующее свечение, которое служит горбуну знаком к началу таинственной процедуры на шейных позвонках этих лжемертвецов. Теперь они, сбросив ненадолго оковы мертвого сна, могут свободно предаваться порокам большого города. С той исступленной жадностью, которая немыслима даже для самых рафинированных либертинов. Жизненную энергию они либо крадут, обогащаясь за счет нервного зуда толпы, либо вампирически, наподобие клещей, всасываются в какого-нибудь пресыщенного распутника, душа которого уже не способна сопротивляться. У этого клуба, который носит странное имя Аманита, есть свои заседания, устав и строгий регламент приема новых членов. Но все это скрыто непроницаемым покровом тайны. Конец я не расслышал, слишком громко взвизгнул избитый уличный мотив: Да, да, да, Клара, Ты без обмана. Трала, трала, трала, тра-лалала-ла. Этот неоконченный рассказ, как все искалеченное и уродливое, производил тягостное впечатление, а парочка мулатов, которая выворачивала суставы в каком-то негритянском канкане, только ужиливала его. Здесь, в ночном ресторане, среди размалеванных уличных проституток, кельнеров с бритыми затылками и набриолиненных сутенеров с их непременными подковами на счастье, история эта казалась мне каким-то жутким порождением кривого зеркала. Время, когда оно остается без присмотра, всегда внезапно учащает свой бесшумный шаг, часы сгорают в секунды, вспыхивая в душе как ослепительные искры, чтобы высветить болезненные сплетения странных рискованных снов, сотканных из обрывков мыслей, из прошлого и будущего. Подобно тому, как сейчас в тумане моих грез снует уток чьего-то голоса: «Мы должны послать приглашение клубу Аманита». Ага, соображаю я, собеседники за столом вновь и вновь возвращаются к прежней теме. Происходящее уже доходит до моего сознания, правда, какими-то короткими вспышками: вот разбивается бокал с ликером, тихое посвистывание — и на моих коленях сидит какая-то француженка, целует меня, вдувает мне в рот дым сигареты и кончиком языка щекочет ухо. Потом, в который уже раз, мне подсовывают украшенную завитушками открытку: я должен подписать, но перо выпадает из моих пальцев — и вот снова неудача, так как кокотка опрокидывает шампанское мне на манжеты. Да, да, да, Клара, ты без обмана, пронзительно выводят рефрен скрипки и вновь погружают мое сознание в глубокую ночь. Стоит закрыть глаза, и кажется, что лежишь на толстом черном бархатном ковре, на котором там и сям тлеют алые рубины цветов. «Надо бы перекусить, — доносится до меня. — Что-что?.. Икра? Чепуха. Принесите-ка мне... да — принесите-ка мне маринованные грибы». И мы едим маринованные грибы, которые вместе с какой-то пряной травой плавают в светлом, насыщенном волокнами рассоле. Да, да, да, Клара, ты — не отрава. Трала, трала, трала, тра-лалала-ла. За нашим столом вдруг оказывается странный акробат в болтающемся трико и справа от него какой-то горбун в маске и в белом льняном парике. Рядом — незнакомая женщина; и все смеются. Вот только как он сюда проник — с этими? Я оборачиваюсь: кроме нашей компании в зале никого. «Ерунда, — думаю я себе, — ерунда!» Стол, за которым мы сидим, очень длинный, и большая часть скатерти, свободная от тарелок и бокалов, белоснежно искрится. — Мсье Фаллоид, станцуйте же нам, — кто-то из господ похлопал акробата по плечу. «Уже без церемоний, — грезил я,— ви... видимо, он давно сидит здесь, этот... этот... это трико». И я смотрю на горбуна, и наши взгляды встречаются. Белая лакированная маска и поблекший светло-зеленый камзол, сильно изорванный, весь в заплатах. Оборванец! Его смех напоминает звук какой-то жуткой трещотки. «Crotalus! Crotalus horridus!» 1 — всплывает слово из школьной поры; я уже забыл, что оно означает, однако, прошептав его, содрогнулся. Рука юной кокотки уже под столом, на моем колене. Я перехватываю ее. — Меня зовут Альбина Вератрина,— прошептала девица запинаясь, словно посвящая меня в тайну. Она придвинулась вплотную, и я смутно припомнил бокал с шампанским, вылитый мне на манжеты. Ее платье источало такой пряный запах, что я с трудом сдерживался, чтобы не чихнуть. — В общем-то, ее зовут Жермэ — фрейлейн Жермэ, да будет вам известно,— громко сказал доктор Циттербайн. Акробат хохотнул, посмотрел на нее и, словно извиняясь, пожал плечами. Глядя на него, я не мог сдержать отвращения: с его шеи свисали бледные складки омертвелой кожи — что-то похожее на зоб индюка, только на манер жабо. Он был хил и узкогруд, и трико цвета сырого мяса болталось на нем сверху донизу. Голову покрывала плоская зеленоватая панама, крапленная мушками белых пуговок. Он танцевал с какой-то девицей, шею которой обвивали бусы из ягод в крапинку. Новые девицы? Откуда? Я вопросительно посмотрел на лорда Хоуплеса. — Это Игнация — моя сестра,— сказала Альбина Вератрина и, подмигнув мне, истерически захохотала. Потом ни с того ни с сего показала язык, и я с ужасом увидел, что он разделен надвое длинной запекшейся бороздой красного цвета. Как при интоксикации, подумал я, откуда у нее эта красная бороздка?.. Как при интоксикации. Тут как-то исподтишка ввернулся расхристанный мотивчик: Да, да, да Клара, ты — не отрава! и я даже с закрытыми глазами видел, как затряслись в такт головы... Как при интоксикации, грезил я и вдруг очнулся в ознобе: горбун в зеленом залатанном камзоле сдергивал с сидящей у него на коленях проститутки платье; судорожные марионеточные движения его рук напомина ли пляску св. Витта под рваный ритм неслышной какофонии. Потом доктор Циттербайн с трудом поднялся и расстегнул ей бретельки. — Между секундой и секундой пролегает граница, которая не во времени — она лишь подразумевается. Это такие ячейки, как на сетях, — слышу я горбуна. — Но сосчитать все ячейки — это еще не время, и все же мы отсчитываем их — одна, другая, третья, четвертая... Но если мы живем на такой границе и забываем и минуты, и секунды и ничего больше не знаем — значит, мы умерли и живем смертью. Вам отпущено пятьдесят лет жизни, школа крадет десять; в итоге — сорок. Сон пожирает двадцать: в итоге — двадцать. На хлопоты уходит десять; в итоге — десять. Пять лет идет дождь — остается пять. Из этих пяти лет четыре вас гложет страх перед завтрашним днем; итак, живете вы один год — в лучшем случае! Почему же вы не хотите умереть?! Смерть прекрасна. Там покой, вечный покой. И никаких страхов перед завтрашним днем. Там вечное безмолвное настоящее, которого вы никогда не знали; там нет ни прошлого, ни будущего. Там простерлось вечное безмолвное настоящее, которого вы никогда не знали! Это тайные ячейки между секундой и секундой в сетях времени... Слова горбуна отзываются в моем сердце страстной мелодией, я поднимаю глаза и вижу, как падает платье и девица сидит у него на коленях голая. Верхняя часть ее тела — какая-то фосфоресцирующая туманность, от ключиц до бедер. Он погружает в нее пальцы, и там что-то дребезжит, как басовая струна, а наружу с грохотом вываливаются куски известковой накипи. Вот оно, чувствую я, смерть как накипь. Тут середина скатерти начинает медленно вздуваться огромным белым пузырем, струя ледяного воздуха рассеивает туман. Становятся видны сверкающие струны, которые тянутся от ключиц проститутки к ее бедрам. Женщина-арфа! Горбун импровизирует на ней тему смерти, которая выливается в какой-то странный гимн: Страданьем обернется страсть, блаженством? Нет. Наверное! Кто ищет страсть, кто понял страсть, тот выбрал боль, тот ищет боль. Кто страсть не ищет и не ждет — не ждет, не ищет и страданья. Меня охватывает ностальгия по смерти, я жажду смерти. Но в сердце темным инстинктом взбунтовалась жизнь. Жизнь и смерть встали угрожающе друг против друга; это уже судорога. Мои зрачки неподвижны, акробат склонился надо мной, и я увидел его болтающееся трико, зеленоватую шапочку с мушками и бледное жабо. «Каталепсия»,— хотел прошептать я и не мог. По тому, как он переходил от одного к другому, выжидающе заглядывая в глаза, я понял, что все мы парализованы, a он — ядовитый мухомор. Нас накормили мухоморами с Veratrum album 2, пряным зельем белокурой Жермэ. Все это лики ночи! Я хотел громко крикнуть — и не мог. Я хотел повернуть голову — и не мог. Горбун в белой лакированной маске тихо поднялся, остальные последовали за ним, молча выстраиваясь в пары. Акробат с француженкой, горбун с женщиной-арфой, Игнация с Альбиной Вератриной. Так, пара за парой, манерным танцующим шагом проходили они мимо и исчезали в стене. Лишь Альбина Вератрина обернулась и сделала непристойный жест в мою сторону. Я хотел отвернуться или закрыть глаза — и не мог; мой взгляд был прикован к висящим на стене часам, стрелки которых подобно чутким воровским пальцам обшаривали циферблат. В ушах застрял наглый куплет: Да, да, да, Клара, лишь ты мне пара. Трала, трала, трала, тра-лалала-ла, a Basso ostinato 3 проповедовал из бездны: Страданьем обернется страсть: кто страсть не ищет и не ждет — не ждет, не ищет и страданья. Я еще долго, очень долго наслаждался этой эйфорией интоксикации, все остальные покоились в объятиях смерти. «Они были уже безнадежны»,— сказали мне, когда подоспела помощь. Однако я подозреваю, что они уснули летаргическим сном и их похоронили живыми. Врач, правда, говорил, что интоксикация ядовитыми грибами не может сопровождаться параличом, отравление мускарином протекает по-другому; но я подозреваю, что их похоронили живыми, и с ужасом думаю о клубе Аманита и призрачном горбатом слуге, «залатанном Ароне» в белой маске. ---------------------------------------------------------------------------- 1 Погремушка! Гремучая змея! (лат.). 2Белая чемерица (лат.) фр. Germer (Жерме); растение, содержащее сильнодействующий яд вератрин. 3 Басовый повтор (лат.).