Форумы Арктогеи (philosophy): ЛИТЕРАТУРА И ПОЭЗИЯ В ОПТИКЕ САКРАЛЬНОГО: Finita la comedia!

998: By Нил on Вторник, Сентябрь 12, 2000 - 02:11:

Ввиду ширящегося применения заклинания, мне показалось уместным продемонстрировать некоторые аспекты его действия на примере полевого отчёта некоего Евгения Каминского: ============ Финита ля комедия! — Ах-ах, какое блаженство, какая сладость неизречённая, прямо именины сердца! — затараторил Крашеный, крепко держа Печального за крыло и с зубов-ным скрипом терпя нестерпимое пламя. Прикрыв локтем физиономию, он приближался к Печальному. — Ах, товарищ перевоспитатель, дорогой наш Макаренко, спасите поэта, возьмите его в небесную обитель — в перековку, в переделку, я тоже хочу в жизнь вечную! Молю вас, хоть каплю жалости и любви! — хрипел он, и волосы на его голове горели, словно факел, а шерсть на жилистых запястьях скручивалась в тугие узелки. — Хочу быть сладким и любимым, желаю быть вечно! — последние слова Крашеный проскрипел откуда-то из живота, поскольку вся оболочка его, охваченная синеватым пламенем, стремительно теряла свою форму, как расплавленная кукла. — Финита ля комедия! — крикнул по-петушиному Суконный и, неожиданно выскочив из-за стола, стал выделывать руками и ногами такие кренделя, которым позавидовали бы мастера карате. И тут все предметы в кабинете... зашевелились. Оказалось, что и стол, и стулья, и даже сами глухие стены со стоящими вдоль них стеллажами не что иное, как... мелко дрожащие твари: злобные упыри, скользкие гады, скрипучие насекомые. Дубовый стол вдруг со страшным скрипом встал на дыбы и развернулся к Печальному. Это оказался гигантских размеров Непримиримый с горящими глазами и полусогнутыми, доходящими до пола обезьяньими руками. Правда, Непримиримый был несколько уплощён и местами прямоуголен. Всё это время ради маскировки старательно изображавший дубовый стол, он теперь никак не мог прийти в себя — мешкал, искал прежние формы. Стены кабинета рассыпались на кирпичики и блоки, которые, вдруг обнаружив конечности и отвратительные клыкастые морды с горящими глазами, стали надвигаться на Печального. Гады ползучие, скользкие и стремительные, игуаны с непроницаемыми лицами судебных исполнителей, гиены, извергающие из грязных пастей зловоние, мохнатые, клювастые пауки с бритвенными лезвиями на конечностях с визгом и шипением всё ближе подступали к нему, охваченные пламенем, исходящим от гостя, как от мартеновской печи. Вслед за упырями и драконами шли отряды латышских стрелков, затянутых в чёрную кожу, с маузерами и скальпами врагов в сумках. Они вели беспрерывную стрельбу по гостю отравленными пулями и, по-орлиному выглядывая из-под околышей кожаных картузов, без остановки матерились. Латышей поддерживали “товарищи красные китайцы” — мелкие извивающиеся твари, пытавшиеся ползком добраться до Печального и вцепиться в него зубами. В стороне от них на возвышении стояли комиссары, из волчьих глаз которых в сторону Печального исходил огонь, вероятно, огонь классовой ненависти. Комиссары пили из горлышек шампанское и, обнимая голых девиц в хромовых сапогах, позировали местным художникам, которым время от времени доставались остатки шампанского. За их угодливыми спинами на запасном пути на всякий случай пыхтел бронепоезд, наводя на Печального жерла орудий... Печальный чувствовал, что с каждой секундой слабеет. Крашеный, уже успевший превратиться в остов сгоревшего фрегата, повис на Печальном тлеющим скелетом, сжав его крылья пястными костями и намертво заклинившими челюстями. — Он слабеет! Сейчас он будет наш! — чревовещал Крашеный, вернее то, что от него осталось, и в его красном, как абажур, черепе гудело синее пламя газовой горелки. Страх, холод и уныние со свистом носились в воздухе, пытаясь войти в Печального. Пули латышей облетали его, огонь комиссарских глаз пропадал где-то на подлёте. Только вертким “красным китайцам” иногда удавался прорыв. Зажав зубами кривые ножи, они карабкались по прозрачному плащу Печального, будто и в самом деле надеялись добраться до горла... Ещё чуть-чуть, и вся эта извергающая смрад и злобу нечисть должна была хлынуть на Печального, накрыть его с головой и впиться в него ядовитыми клыками. Увернувшись от Непримиримого, немецким “Тигром” катящегося на него, Печальный пошёл навстречу “лаве”, закрывшись плащом. Разогнав комиссаров и визжащих девиц, он плечом столкнул бронепоезд с запасного пути в пропасть. Всё вокруг пылало. Упыри выли и кричали что-то немыслимое, головоногие, пузырясь от жара, раскидывали щупальца, насекомые раскрывали горящие крылья, а кистепёрые носились под сводами, в полуметре от него вдруг становясь ослепительными факелами сбитых самолётов. Более остальных неистовствовал Суконный, оказавшийся резвым старичком, гораздым на всякие военные штучки. Именно он руководил теперь захватом высокого гостя: вводил в бой то авиацию — летучих мышей и археоптериксов, то тяжёлую технику — дубиноголовых Непримиримых, изображавших собой тяжёлые самоходные установки, стенобитные машины и бульдозеры. Несмотря на то, что значительная часть их уже представляла груду тлеющих головёшек, Суконный бросал в огонь всё новые легионы, злоба которых превышала в них собственные боль и ужас. Исчезновение тысяч Своих ничего не стоило перед победой над хотя бы одним Чужим. Ради этого стоило сгореть! Лава осталась позади. Стряхнув с себя сверкающие железки — всё, что осталось от Крашеного, — Печальный рванулся ввысь.