Форумы Арктогеи (philosophy): ЛИТЕРАТУРА И ПОЭЗИЯ В ОПТИКЕ САКРАЛЬНОГО: стефан грабинский

16505: By maldoror on Суббота, Декабрь 21, 2002 - 19:14:

наконец-то издан Стефан Грабинский достаточно долгий путь длиной лет с десять прошел этот автор чтобы наконец появиться в двух симпатичных книгах издательства энигма мастер не меньший чем Лавкрафт к нему применим термин непредсказуемый этот автор заведет нас в совершено непривычные интерьеры и то что он покажет нам будет большим чем переложением старых мифов хочу отметить рассказы царина и месть огнедлаков спасибо Головину

16504: By maldoror on Суббота, Декабрь 21, 2002 - 19:02:

когда наконец кто-нибудь обратит внимание что вышел Стефан Грабинский изд энигма автор ничуть не менее мощный чем Лавкрафт обладающий изощренной черной фантазией или немалой осведомленностью в делах таинственных

16509: By Общество российско-финской дружбы on Суббота, Декабрь 21, 2002 - 23:00:

Спасибо maldoror! Коллеги из Лаапенранты уже три недели обрывали телефон - "Кто такой Грабинский?", "Где можно найти книги авторов с черной фантазией?" Теперь нам есть что им ответить. Рассказ из жизни варшавского (если не ошибаюсь) брандмейстера не оставит равнодушным наших веселых северных товарищей! Заходите еще!

16531: By Svenn Ottke on Вторник, Декабрь 24, 2002 - 10:42:

Грабинский был издан в первом номере "Splendor solis". До Лавкрафта ему далеко.

16557: By ВВВ on Четверг, Декабрь 26, 2002 - 15:42:

Отчасти соглашусь со Svenn Ottke. Но автор, тем не менее достойный, и перевод, преимущественно, также.

16563: By иван on Четверг, Декабрь 26, 2002 - 17:52:

В "ИЛ", в начале 90-х, публиковали "Месть Огнедлаков",в русском переводе. Очень пондравилось!.

16831: By WG on Пятница, Январь 31, 2003 - 18:15:

отсканировал предисловие Евгения Головина к двухтомнику С.Грабинского, кидаю пока первую часть. Просьба уважаемому Нилу напомнить мэйл-адрес куда можно скинуть весь текст для golovin.rema.ru. Евгений Головин. Стефан Грабинский и мировоззрение мага Его сжатая, холодная манера письма выдает че-ловека с классическим стилеисповеданием. Пред-почитает точность эпитетов, но не чуждается изве-стного образного маньеризма. Никаких попыток специального возбуждения читательского интере-са, никаких баобабов и колибри в мрачном, скуд-ном, относительно северном пространстве расска-за. Некоторые тексты напоминают Эдгара По, ос-тальные не напоминают никого. Произведения Стефана Грабинского (1887—1936) входят практи-чески во все европейские и американские антоло-гии фантастической литературы, но, насколько можно судить, при жизни он не имел у себя на ро-дине, в Польше, особой популярности. Впоследст-вии ситуация изменилась. В предисловии к относи-тельно недавнему польскому изданию можно про-честь о его творчестве следующее: «Это был новый тон, какого польская литература до Грабинского не знала. Удивительная необычность и оригиналь-ность этой прозы — несомненно некое существен-ное расширение достижений и успехов польской литературы и одновременно приближение к уни-версальным мотивам и ценностям мировой беллет-ристики». Небогато, но автора предисловия можно понять: Грабинского трудно втиснуть в польский литературный процесс и не менее трудно прибли-зить к каким-то абстрактным «ценностям мировой беллетристики». Вообще узнать что-либо интерес-ное о Стефане Грабинском, равно как о любом дру-гом классике чернофантастического жанра, до-вольно трудно. Кажется, он чуть ли не всю жизнь учительствовал в галицийской провинции и, кажет-ся, был человеком весьма образованным — во вся-ком случае, отмечается несомненное влияние на него Анри Бергсона и Уильяма Джеймса. Но нас в данном случае занимает не столько учитель из Га-лиции, осведомленный в проблематике современ-ной европейской философии, сколько его двойник — блестящий знаток магического мировоззрения и захватывающий рассказчик. И, разумеется, мы должны прежде всего иметь представление о маги-ческом мировоззрении вообще. Не надо путать магию с оккультизмом, и еще более нельзя ее путать с парапсихологией и экстра-сенсорикой (термин, кстати говоря, в высшей сте-пени нелепый и неточный). Если оккультизм XIX века явился романтической реакцией на позити-вистскую науку, то парапсихология есть грустное признание того факта, что далеко не все в этом ми-ре поддается научному объяснению. Ни оккуль-тизм, ни парапсихология не могут иметь специаль-ного отношения к магии по той простой причине, что магия — тотальное мировоззрение, не завися-щее даже от религиозной догмы. Речь идет о нату-ральной магии. Некоторые ее ответвления — на-пример, белая, красная и черная магия — могут быть ориентированы на присутствие того или ино-го божественного начала, но само по себе это миро-воззрение свободно от любых утверждений и фор-мулировок теистического абсолюта. Магия признает этот мир — конкретизацию одного из возмож-ных миров — случайным результатом беспрерыв-ного взаимодействия, постоянной трансформации четырех основных сущностей, или принципов: ог-ня, воздуха, воды и земли, — которые функциони-руют в мыслимой и немыслимой протяженности между гипотетическим полюсом вездесущего дви-жения и не менее гипотетическим средоточием не-подвижности. Эти принципы ни в коем случае нельзя путать с элементарностью периодической системы, поскольку магия вообще отрицает воз-можность какой-либо стабильной схематики миро-здания. Манифестация какой-либо устойчивой картины мирового пейзажа объясняется относи-тельной предоминацией одного принципа над дру-гими. Причем это касается не только актуального космоса, но и каждой одноименной стихии: напри-мер, когда говорят о материальном пламени, имеют в виду землю, воду и воздух, соединенные и живу-щие в режиме огненного принципа. Поэтому вся-кое рассуждение о полном движении или полном покое в высшей степени предположительно, так как даже в самом тонком и эфемерном пламени присутствует земная тягость и блуждающий огонь разрывает сердцевину несокрушимой минераль-ной породы. Отсюда следует множество выводов. Коснемся некоторых из них: во-первых, каждый объект пребывает в состоянии изменчивой креа-тивности, т. е., с точки зрения магии, нельзя при-знавать за ним раз и навсегда фиксированную идею или форму — каждый объект есть генератор или катализатор энергетикоассоциативных рефе-ренций; во-вторых, объект не может иметь опреде-ленного акустического отражения, проще говоря, наименования, — мало того что его название меняется в зависимости от языка, — его акустический ориентир меняется в зависимости от степени его трансформации; в-третьих... В-третьих, вселенная — материальная, психо-логическая, интеллектуальная — не может иметь никаких законов и не поддается никакой логичес-кой интерпретации, хотя бы потому, что любая зна-ковая система отличается характером относитель-но замкнутым, и референция обозначающего к обо-значаемому до крайности многообразна. Поэтому в магии нет никаких оппозиций, никаких границ между реальным и воображаемым, сном и явью, жизнью и смертью, здравомыслием и безумием. Человек, который хочет быть магом, должен это уяснить прежде всего — иначе он просто станет глупцом своих предполагаемых «паранормальных» способностей. Равным образом он должен уяснить, что время и пространство считаются в магии не самостоятельными категориями, а лишь производ-н

16832: By WG on Пятница, Январь 31, 2003 - 18:24:

"...а лишь производными, целиком зависящими от взаимодействия четырех основных принципов, и, следовательно, в магической трактовке бытия таких понятий, как хронология и математика, интерпретируемых в качестве экзистенциальных констант, не существует. Он должен стать «mobile in mobile» — «подвижным в подвижной среде», — нет необходимости особен-но акцентировать высокую трудность задачи. Для современного цивилизованного человека эта задача вообще не по силам хотя бы по двум соображениям: во-первых, он никогда не согласится, что его «эго» — чистая фикция, навязанная извне; во-вторых, жить в свободном «беззаконии», признав интеллект и память цепким кошмаром вроде змей Лаокоона, означает для него погружение в безвозвратное безумие. Он может воспарить либеральной мыслью и одобрительно кивнуть, услышав, к примеру, что этические нормы «человеческого общежития» и разглагольствования о каком-то «гуманизме» — только подлая софистика очередной правящей клики. Но если ему сказать, что никаких «законов природы» вообще не существует, и что якутский шаман знает о мироздании куда больше коллектива физического института, он может по-смотреть на собеседника с некоторым сожалением. Прежде чем цивилизованные люди уверовали во вращение Земли вокруг своей оси, они в центре своего сообщества провели гипотетическую ось... средней статистической единицы. Кто не склонен сомневаться в научной и объективной картине мироздания? Индивид здравомыслящий, трезвый в буквальном смысле, морально и телесно устойчи-вый, есть некто вроде хорошего шофера или регу-лировщика. Это не просто пренебрежительное и случайное сравнение — интеллектуальные предки шофера и регулировщика, ответственные за чудовищную геометризацию пространства и времени, явились служителями нового космократора — «демона движения» (так называется один из сборников Стефана Грабинского)." Что-то в форуме плохо проходят длинные постинги... подождем ответа Нила.

16839: By mouru on Суббота, Февраль 01, 2003 - 14:16:

спасибо, влад.

16847: By WG on Воскресенье, Февраль 02, 2003 - 12:17:

кидаю пока сюда, а там посмотрим продолжение - Позитивистская наука вообще основана на преобладании «земного» принципа, понятого в смысле само собой разумеющейся фундаментальности, ибо дискурсивное мышление невозможно без нормативных осей, точек отсчета и констант. Об этом вполне четко сказал современник Грабинского Герман Кайзерлинг: «Для правильного понимания сущности дискурсивного мышления необходимо учитывать, что это мышление возможно только в предоминации хтонического элемента бытия» Даже смелые, далеко идущие гипотезы Эйнштейна, Гейзенберга, Гилберта невозможны без хтонически ориентированных «постоянных». Однако в магическом понимании естественная земля, в состав которой входят три остальных принципа, никак не может притязать на «фундаментальность». В эпоху Просвещения образовался психологический тип, наиболее предпочтительный в своей «нормальности», — хтонически акцентированный тип, по сравнению с коим остальные казались менее «нормальными» и более морально предосудительными. Люди легкомысленные, пустые, остроумные, дилетантические, блестящие, зажигательные, лживые... многоцветная ядовитая пена вокруг работящего, созидающего челнока, хотя трудно сказать, чем, к примеру, Чичиков, «вставший, наконец, твердой ногой на твердую почву», экзистенциально предпочтительней героя «Золотого века» Бунюэля, одержимого мрачным пламенем неукротимой агрессии. Таким же приблизительно образом осязание и вкус начали превалировать в качестве индикаторов реальности над другими органами чувств, а много-кратные, утомительные повторы эксперимента стали считаться необходимыми для лучшей верификации «законов природы». Стоит припомнить, что понятие «закон» относилось в древности к теистической сфере бытия. Законы давались не для буквального послушания, но служили указующими вехами для искателей религиозного свершения. Законность, равномерность, равновесие, точность — понятия геологические, характеризующие мир квинтэссенциального идеального движения и вечного фирмамента. Рав-но как чистое время и чистое пространство, эти понятия обращены к мистической «интеллектуальной интуиции», а не к логико-практической разработке. В письмах Марсилио Фичино проблема раз-бирается подробно: Фичино цитирует Дунса Скота и Тьерри Шартрского, которые предостерегали против использования в этике, политике и прикладных науках непостижимых для обычного ума идеограмм свободы, равенства, точности, повторения, потому что нельзя считать присущими вечно изменяющейся земле незыблемые категории восьмой сферы — сферы фирмамента. Вообще надо учесть, что мировоззрение магическое резко отличается от религиозного и мистического. Магия — знание экспериментальное, и его адептам присуще недоверие к любому теоретическому постулату, претендующему на ту или иную степень достоверности. В книгах по магии, будь то «Тайная философия» Агриппы Неттесгеймского или гаитянская «Попол-воо», всегда присутствует уклончивость, сомнение и недосказанность: «...говорят, что сожженная печень хамелеона пробуждает дождь и грозу», или: «...я слыхал, что оленьи рога, подве-шенные над дверью, отпугивают змей», или: «...рас-сказывают, что из пепла головы канарейки, подме-шанного в навоз, через восемь дней рождается ог-ромная жаба, яд которой весьма употребителен в некоторых действах». Авторы, конечно, вовсе не думают обезопасить себя от обвинений в шарла-танстве, просто в постоянно изменяющемся мире взаимодействия объектов и условия их трансфор-мации могут быть завтра иными, нежели сегодня, в одних руках иными, нежели в других. Можно возразить следующее: как же эти ваши адепты магиче-ского знания, проще говоря, деревенские старухи, знахари и колдуны отрицают методику, постулаты и константы? А пресловутые четыре элемента, или принципа, античной космогонии, о которых толковал еще Эмпедокл? Да и разве книги по магии не заполнены бесконечными схемами и рецептами нонконформистских аттракций и репульсий минералов, растений, чисел, планет? И при чем здесь довольно занимательный беллетрист Грабинский? Или он тоже тайный адепт?

16848: By WG on Воскресенье, Февраль 02, 2003 - 12:20:

К Стефану Грабинскому мы обратимся чуть позже. Занятия магией действительно не предполагают изучения теории в обычном смысле, но описание магического процесса всегда теоретично. К тому же мы пытаемся вкратце изложить философскую интерпретацию магического мировоззрения, представленную в сочинениях Марсилио Фичино, Джордано Бруно и Томмазо Кампанеллы, т. е. людей, известных своими неоплатоническими инте-ресами и своим скепсисом в отношении любого те-ологического схематизма (Walker D.Р. Spiritual and Demonic Magic from Ficino to Campanella 1958. Р. 60-68). Вопреки общепринятому мнению транс-цендентная идеология не играет в магии сущест-венной роли, поскольку невидимый мир считается таковым не в силу своей сугубой онтологической позиции, а в силу ограниченности человеческого восприятия, расширение возможностей коего и является одной из проблем магии. Отсутствие про-извольной нормативной оси аннигилирует одно-значность и оппозиции; недоверие к гипотезе им-манентно-трансцендентной структуры ставит под сомнение иерархичность мироздания. Односторон-ний, до крайности ограниченный интеллект, веря-щий в свою исключительность, суживает до пла-чевного минимума качественно беспредельную космическую панораму, и если под разумом пони-мать богатство восприятия, мгновенное самонахождение в незнакомой ситуации, осторожность в суждении и высказывании, то любой дрозд умней человека. В магическом мировоззрении чувствует-ся скрытое или явное неприятие антропоцентриз-ма, ибо каждый манифестированный или тяготею-щий к манифестации объект обладает эмоциональ-ностью, разумом и способностью суждения, какой бы нелепостью или даже извращенностью это ни казалось утилитарно мыслящему индивиду. Пора-зителен и необъятен внечеловеческий мир, где сложность законов распадается в торжествующем беззаконии, где человеческий язык способен толь-ко намекнуть на сложность психологических на-пряжений, как это сделано в работе Авиценны «О духовной любви минералов»: «Нам не дано понять, мы вынуждены лишь признать, что рубин ревнует коралла к звезде Альтаир» (Козагшт рЬНозорЬо-гит, 1662. Р. 112). Размытость границ, незамет-ность переходов, смутный или взрывной динамизм метаморфоз, постоянное изменение человеческого естества мага тормозят решительность утвержде-ний касательно магической догматики. В сущнос-ти, магия есть внедетерминистский, внерациональный способ познавательного бытия, когда ценится не какая-то мера истинности догмы, а именно ее транзитность. Каждое устойчивое понятие харак-теризуется скрытой преходящностью, которая яв-ляется условием его перехода в другое понятие или его распада. В этом смысле ничего незыблемого, ничего «святого» не существует, если под этим име-ется в виду определенное постоянство действия или влияние какого-либо субъекта или субстантива. Допускается в высшей степени проблематичная вероятность блуждающего и непредсказуемого присутствия постоянной идеи или метафоры в сфере, доступной необычайно расширенному челове-ческому восприятию, но отнюдь не конкретное участие теистических или демонических инвари-антов в сотворении, жизни и разрушении мирозда-ния. В этом сугубое отличие магии от алхимии и ми-стицизма, где прежде всего постулируется возмож-ность достижения инвариантной сферы, а также предполагается наличие константы — философ-ского камня или бога живого человека — в челове-ческом теле или душе. Необычайная трудность по-добного достижения, сомнение в наличии подоб-ной константы и побудили, возможно, неоплатони-ков Фичино и Бруно обратиться к магическому ре-лятивизму. И вот почему. Четырем космогоническим принципам необхо-димо должна соответствовать четырехчастная структура микрокосма. Но в теологическом пони-мании микрокосм триадичен: корпус, анима, анимус — тело, душа, дух; элементарная аналогия — земля, воздух, огонь. Получается, что в структуре микрокосма отсутствует элемент воды, то есть первоматерия творения, так называемая адиа регта-пеп8 — «вода постоянная». Следовательно, либо ко-смос был сотворен реально, а человек — существо ущербное и призрачное, либо под «миром сотво-ренным» понимается какой-то другой, не наш мир. Точка зрения магов такова: в транзитной вселен-ной беспрерывных становлении и трансформаций креатуры под названием «человек» не существует вообще, поскольку динамизм четырех принципов исключает aqua permanens. Но исключать что-либо окончательно, разумеется, противоречит духу ма-гии. Следовательно, адиа регтапепз в общем мета-физическом смысле нечто постоянное, связующее тело, душу и дух в единый организм, явление редкое, более редкое, почти гипотетическое. Подоб-ный скепсис разделял К.Г. Юнг и его психологиче-ская школа: «Можно говорить лишь об «эгокомплексе», но не о «я» или «субъекте». В строгом смыс-ле рождение «я» божественно» (Neumann Е. Ursprunggeschichte, des Bewustseins, 1975. 5. 312). Можно говорить об «инфантильной обезьяне с на-рушенной внутренней секрецией» (Ж. Рибо), о ту-манной, волнистой, волокнистой, антропообразной материи, но под словом «человек» можно разуметь только богочеловека. Человек все время раздваива-ется, расслаивается, рассекается — одухотворен-ный в один момент, воодушевленный в другой, те-лесно-инстинктивный в третий. Отсюда полная не-возможность сколько-нибудь удовлетворительной характеристики человеческой сути. Отсюда стран-ная фраза Ницше: «Человек есть толпа и место встречи» («Веселая наука»). Что может связывать в неспокойное целое микрокосмические составляю-щие? Иллюзии, идеи фикс, страх так называемой смерти, аутосуггестии, массовые суггестии. Это хо-рошо выразил испанский поэт Педро Салинас: «Бессмертное божество умерло для нас — если я правильно понимаю Ницше и Достоевского. В та-ком случае, что может связывать дух, душу и тело в единую композицию, именуемую человеческим су-ществом? Что может связывать несколько человек в группу? По всей видимости, только страх — полиморфный, поливариантный, напряженный. Так шаровая молния, влетая в окно, превращает группу... в группу единомышленников» (Salinas P. El Defensor 1950. Р. 99).

16849: By WG on Воскресенье, Февраль 02, 2003 - 12:23:

Магическое мировоззрение отражает карнавальную ситуацию бытия. Карнавальное действо, рожденное когда-то из орфико-дионисийских мистерий, отвечает основной магической транспозиции и хорошо иллюстрирует отношение магии к религии. Божество может явиться в своей славе или в своем трагизме, в рубище или в пурпуре — это не имеет значения. Кто-то может провозгласить себя богом, не боясь, что его уличат в самозванстве, — на карнавале никто не ищет «истины». Здесь торжествует принцип скользящей, блуждающей теофании, намек на реализацию микрокосма, насмешливое обещание божественной помощи. В апофатическом познании истины утверждается только то, что истиной не является. И потому чело-век на карнавале есть «место встречи»... различных костюмов и масок, причем он никогда не должен идентифицироваться ни с одной из них. *** Можно, конечно, по-разному интерпретиро-вать творчество Стефана Грабинского. и мы, веро-ятно, выбрали не самый прямой путь. В рассказе «В доме Сары», к примеру, очевидно влияние модной в конце того и в начале этого века тематики жен-ского вампиризма, дорогой сердцу таких писате-лей, как Стриндберг, Чехов, Лоуренс. Несомненно влияние «философии жизни» Анри Бергсона и Ру-дольфа Эйкена на «Сатурнин Сектор» и дискрет-ное влияние фрейдизма в рассказах «По следу», «Любовница Шамоты». Но, во-первых, эти расска-зы, на наш взгляд, отнюдь не самые сильные у Грабинского, а во-вторых, нельзя забывать, что тенденции магического мировоззрения очень ощу-тимы и у Бергсона, и у Фрейда. Но если у этих фи-лософов можно проследить определенные тенден-ции, то Стефан Грабинский, по нашему мнению является безусловным сторонником магической диспозиции бытия. В произведениях Грабинского очевиден маги-ческий релятивизм в отношении к современной технократической цивилизации, т. е. в отличие от традиционалистов он совсем не склонен считать оную ужасающим следствием распада «нормально-го» человеческого общества. «Сатурнин Сектор» — хороший тому пример. Бергсоновские аргумен-ты двойника часовых дел мастера не выдерживают критики: Сатурн не является богом времени вооб-ще и механического времени в частности: механи-ческие часы столь же мало повинны в современной идолизации времени, как нефть и каменный уголь, взятые сами по себе, в нынешней экологической катастрофе. Время и пространство, трактуемые как одно-родные и независимые категории, существуют только в мозгу ученых-позитивистов. Время и про-странство есть производные четырех космогониче-ских принципов и соотносятся с ними, как запах с цветком или горение с деревом. В бесконечной ди-намической комбинаторике огонь, воздух, вода и земля образуют сонмы бессчетных креатур, наде-ленных мыслью, волей, разумом и направленнос-тью действия. Люди пребывают с ними в постоян-ном и неконтролируемом контакте. Наши предки называли их демонами и стихийными духами, для нас это просто «стихии» — т. е. нечто неразумное, буйное, враждебное, — энергии и силы которых надо опасаться или, в лучшем случае, использовать утилитарно. Мы настолько заворожены мифом о собственной исключительности, что даже грустим о своем гордом интеллектуальном одиночестве и даже порываемся искать на других планетах каких-то «братьев по разуму». При этом нам свойственна потрясающая метафизическая наивность: встречая кого-либо, внешне напоминающего человека, мы его за человека и принимаем, а его сходство с пти-цей, зверем или растением полагаем случайным, столь же случайным, как человекоподобие скалы или дерева. Нам не приходит в голову, что наш со-беседник — только антропоморфное отражение капли смолы, змеи, цветка или просто часть неведо-мого целого. Как вообразить, что «низенький, гор-батый человек в форме железнодорожника» есть антропоморфная проявленность зловещей воли и загадочной амбиции существа, которое в нашем восприятии схематизируется как «поезд»? Как во-образить, что этот «поезд», чертеж которого про-шел сквозь мозг инженеров и материализовался с помощью человеческих рук, — одна из бесчислен-ных реализации «демона движения» («Тупик»)? Магическое мировоззрение было присуще всем народам во все времена. Этот ураган вырывает с корнем любое построение, эта раскаленная магма сжигает любую концепцию! Религия, наука, этика — с данной точки зрения только попытки удержать «человека социального» от растворения в «челове-ке космическом» (терминология Эриха Фромма). И как можно понимать некоторые тенденции новой философии и психологии? Пролонгация ли это ан-тропоцентрической активности в областях доселе неведомых? Или прорыв магических стихий, лома-ющих любую интеллектуальную конструкцию? Вампиры, двойники, существа, порожденные сти-хиями, — азбука магии, известная с древнейших времен. Новая наука, ориентируясь на химеричес-кую нормативную ось, пользуясь все возрастаю-щей качественной импотенцией человеческого восприятия, искусственно отделив «психическое» от «физического», отодвинула эти совершенно ре-альные объективации в сферу душевных болезней. Но теории «паранойи» или «шизофрении» лишь констатируют опасность, но не предупреждают ее. Действия убийцы из рассказа «По следу» можно «психологически» объяснить так: «Анализ снови-дений, несмотря на несовершенство психоанали-тического метода, связанного с вольным или невольным искажением содержания сна, приводит к плачевному выводу: человек по сути своей был и остается существом жестоким и кроволюбивым. Общественные табу, тормозящие немедленное удовлетворение желаний, до крайности интенсифицируют первичные импульсы насилия и убийства» (Rank O Der Doppelganger, 1925. S. 60).

16850: By WG on Воскресенье, Февраль 02, 2003 - 12:26:

Комплекс «поиска истины» и роковая страсть к обобщающим схемам заставляют выдающихся психологов — каков Фрейд и его последователь Отто Ранк — делать странные выводы. Процесс, напоминающий описанный в рассказе «По следу», сотни раз упоминается в магической литературе. В лю-бопытной анонимной книге «История дьявола» (Histoire de diable, Amsterdam, 1729) можно про-честь о «фогре» — «темном двойнике и тайном пре-следователе», — ужасающем выходце из инфернального мира. Когда человек засыпает, ему случа-ется попасть под влияние мертвенно-синей луны Прозерпины, высасывающей его кровь. Если он видит во сне зеркало, то насыщенное кровью отра-жение обретает способность реального самостоя-тельного действия. Для фогра убийство, так ска-зать, продиктовано жизненной необходимостью. В магии, равно как в зоологии, не принято рассмат-ривать вещи в моральном аспекте. Герой рассказа может никогда более не попасть в сферу Прозерпи-ны и никогда более не испытывать неприятностей от ночного визита фогра. Поэтому делать логичес-кие и далеко идущие выводы на основании анализа сновидений, мягко говоря, более чем рискованно. Рассказы Грабинского сложны и доступны мно-госторонней интерпретации. Если признать за его героями фиксированность и субъективность, тек-сты этого автора вполне ассоциируются с психо-аналитическими позициями. Можно понимать конфликт Бжехвы и нарратора («Искоса») как си-туативную драму «космического человека» и его «социального» двойника. Приблизительно то же в рассказе «Сатурнин Сектор». Разнообразные виды человеческой амбитрофии (синдром двойника) от-лично анализирует Отто Ранк в своей работе «Двойник», где, кстати говоря, подвергается серь-езному сомнению существование человека как ин-дивида в современном мире: «Делать вывод о цель-ности человеческой личности в наше время не представляется возможным. Нет никаких сомне-ний, что техническая цивилизация направлена на психическое уничтожение человека. Она бросила его в режим беспрерывного конформизма. Отсюда раздвоение личности. В лучшем случае раздвое-ние» (Rank O Der Doppelganger. 1925. S.192). Но являются ли герои Грабинского людьми в обычном смысле и применимы ли к ним положения антро-поцентрической психологии? Известно, что целый ряд «стихийных демонов» может входить в людей, глаголать их устами, воплощаться в них на какое-то время или навсегда. Человек Грабинского — тран-зитная станция на пути трансформативной актив-ности сильфаксов, акваэлл, пирофоров, террамитов. Но магия, в основном, наука экспериментальная, и трудно поставить магический диагноз персонажу художественной фикции. Известный демонолог Лодовико Синистрари оставил интересные сведе-ния о «сильфаксе» — невидимой спрутовидной сущности (Sinistrari L. De la demonialite, 1659. Р. 205—212). Сильфакс, разъедая оболочки соматиче-ской души, впивается в двух или нескольких людей и составляет неведомое для них и структурно враж-дебное целое. После смерти одного из них возника-ет ситуация, похожая на описанную в рассказе «Искоса». Но возможны и другие интерпретации. Нельзя, конечно, забывать, что Стефан Грабинский — современный беллетрист, а не демонолог допозитивистской эпохи, — его можно подозре-вать в магических инспирациях, а не в пропаганде конкретных сведений. Однако эти инспирации на-столько очевидны, что позволительно говорить о серьезном увлечении. Такие рассказы, как «Месть огнедлаков», «Горелыцина», «Красная Магда», можно расценивать как художественный коммен-тарий некоторых магических предположений. Ог-ненный метафизический принцип, вселенная огня владычествует в этих произведениях. Когда в сред-ние века рассуждали о бесконечности, то зачастую имели в виду бесконечную протяженность и слож-ность огненных миров. В существах, населяющих оные, акцентировано огненное начало, как в нас акцентировано земное. Эти существа в отличие от нас наделены гибкой переменчивостью, взрыв-ным динамизмом и способностью мгновенных пре-вращений. Они общаются с нами благодаря своей «земной» ипостаси, одна из манифестаций коей — материальный огонь. Надо заметить, что наши предки не знали «сти-хийных бедствий». Это понятие появилось в XVIII веке и укрепилось благодаря возрастающей челове-ческой монополизации интеллекта. Наводнение, землетрясение, пожар — отпечаток, отражение, от-звук работы или борьбы относительно неизвест-ных креатур совершенно неизвестных стихий. В магической «табели о рангах» человек (если он вообще существует) занимает одно из последних мест. Ниже его — в том смысле, что они вообще не имеют представления об иных сферах бытия, — находятся так называемые «террамиты» (напри-мер, «Вий» из повести Н.В. Гоголя). В «Красной Магде» дана замечательная иллюст-рация из классической натуральной магии. В сред-ние века таких девушек называли «фламмарозами» и беспощадно преследовали — в протоколах ин-квизиции они исчисляются сотнями. Их принима-ли за антропоморфную конкретизацию всепожи-рающего пламени. Грабинский, безусловно, хоро-шо знал магическую традицию, так как описание «Красной Магды». более или менее, напоминает выдержки из многочисленных свидетельств оче-видцев и рекомендаций демонологов: «Они нигде не могут найти пристанища и вечно бродят по до-рогам. Худые и смуглые, черноволосые и молчали-вые, с длинными, беспокойными пальцами. Они легко приходят в неистовство, и тогда в правом зрачке загорается рыжее пятно» (Wecker I. Hexen-Buchlein, 1575. 5. 103). Автор — Иоганнес Векер — полагает, что убить их практически невозможно: они сгорают в пламени и спустя некоторое время обнаруживаются в другом месте. Фламмарозы и пирофоры — невидимые подстрекатели пожаров, фигурирующие в рассказах «Месть огнедлаков» и «Горелыцина», — прослыли одним из кошмаров средневековья. В лексиконе натуральной магии нет слова «инферно» — это теологическое понятие, сильно окра-шенное христианской идеологией, имеет также весьма отдаленное отношение к магии черной, или, точнее, нигрогнозии. Как мы упоминали выше, ма-гия лишь гипотетически признает любую констант-ность. Можно сказать еще энергичней: проблема-тичная константность, локализация, фиксированность считаются перспективой крайне опасной. Признание теистической черной доминанты как абсолютной величины, или, проще говоря, культ дьявола, — это тенденция религиозная, а не маги-ческая. В магии не ставится вопрос касательно оп-позиции добра и зла или перипетий души в загроб-ном мире: магия отрицает религиозную этику и от-рицает так называемую смерть. Поэтому все, что касается продажи души дьяволу, пакта с дьяволом, полетов на шабаш и т. п., — только однозначная христианская интерпретация тайного магического действа. Религия всегда была враждебна магии, по-скольку видела в ней разъедающее начало, угрозу человеческому интеллекту и психике. И действи-тельно, бессознательные занятия черной магией могут подвести человека к той черте, где кончается не только область знаний, но и пространство воз-можных догадок. Такова судьба героя рассказа Грабинского «Владение». Поэт Вжесьмян наруша-ет одну из главных заповедей магии — он иденти-фицируется со своей ролью поэта и творца, верит, что он — бог, креатор фантастического, но близко-го к реализации мира: «Ибо Вжесьмян верил в то, что пишет. Свято веровал в то, что любая, даже са-мая дерзновенная мысль, любой, пусть самый бе-зумный вымысел когда-нибудь и где-нибудь вопло-тятся во времени и пространстве». Обычное заблуждение художника — верить в свою исключи-тельность и свое авторство. Вжесьмян не задумы-вается над тем, что он — только посредник, что по-ток мыслей и образов не рождается в нем, а прохо-дит через него. В результате он становится жертвой кровожадных хтонических вампиров — «лубий» на языке черной магии, — которые уверяют его, что они его собственные творения, и в конце концов превращают в террамита — хтонического демона, лишенного даже малой частицы огня. Таков резуль-тат глорификации творческого «я» при полном от-сутствии... иронической улыбки. Мы упоминали, что культ дьявола — тенденция религиозная, а не магическая. В «Саламандре», вы-держанной в канонах вполне классических, пред-ставлена диффузия этих тенденций. В описании шабаша, очень красивом и пышном, в духе барок-ко, чувствуется безусловное католическое влия-ние. Великолепный и трагичный дьявол, конечно, мэтр этого мира, но печать отверженности не сти-рается с чела его. В пространстве романа идет бес-пощадная борьба огня инфернального и огня не-бесного, воплощенных в саламандре Каме и «белом маге» Анджее Вируше. В эту борьбу вовлечены «простые люди» — Ежи и его невеста Хелена. По-следняя, правда, не так уж проста, в отличие от Ка-мы она являет образ чистой и светлой женственно-сти. Обычная ситуация, шестой аркан таро, моло-дой человек меж двух женщин: одна — зловещая обольстительница, другая — холодная гордая дева, одна покоряет, другую надо покорить. «Саламанд-ра» повторяет в известном смысле схему «Золотого горшка» Гофмана, только Анджей Вируш значи-тельно уступает архивариусу Линдхорсту, а Ежи — студенту Ансельму. Ежи — тип вполне современный — не может сопротивляться эротической аттракции Камы и безвольно плывет в чувствен-ный парадиз, теряя в результате невесту и способ-ствуя гибели своего «магического помощника». Это недурная иллюстрация нынешнего положения дел: мужчина утратил магическую силу, т. е. нату-ральную, независимую активность своего бытия. Мужское желание должно создавать свой объект, а не отдаваться приманкам, сколь бы привлекатель-ны они ни были. Никакая эрудиция, никакое «тай-ное знание» не заменит утраченной силы, делающей мужчину мужчиной, а неофита магом. Лучшее подтверждение сему — инволюция образа Фауста, от великого героя легенд XV века до... Адриана Леверкюна. Поговорим о «Тени Бафомета», где эпизодичес-ки присутствует поэт Вжесьмян. Он, правда, появ-ляется ближе к концу как единомышленник или даже учитель главного героя — мистически настро-енного литератора Помяна. Повесть представляет серьезный интерес, ибо в ней описан решительный конфликт между религиозным и магическим пониманием жизни. В данном случае можно не объяснять имя «Бафомет», поскольку автор никак не касается сложной теологумены этого понятия. После процесса над тамплиерами Бафометом стали просто называть дьявола в его козлоподобном варианте. В демонологии Бафомет обозначает демона из ближайшего окружения Люцифера.

16851: By WG on Воскресенье, Февраль 02, 2003 - 12:30:

Здесь надо все же сказать несколько слов о сложном целом, именуемом в просторечии «нечистой силой». Для христианских проповедников, которые повсюду ищут врага и рыкающего зверя, все едино: русалки или гномы, бесы или черти, дьявол или сатана. Не вдаваясь в подробную классификацию этих сущностей, необходимо отметить: бесы (домовые, ларвы, аспиолы) живут на условной границе «нашего» и «того» мира и могут входить с людьми в чувствительный или нечувствительный контакт. Черти (точнее, гоблины) помимо этого могут заключать с людьми разные пакты и соглашения; дьяволы (демоны), как правило, непосредственно с человеком не общаются. Поэтому Грабин-ский и говорит о «тени Бафомета». Что, собственно, происходит в повести? Перерастание психологического конфликта в религиозно-магический, пролонгация земного кон-фликта в сфере потусторонней. Беспощадная вражда позитивиста Прадеры и мистика Помяна уходит в туман мифического прошлого. Это отвечает принятой в традиционной метафизике теории распада первоначальных единств, которая хорошо изложена в «Теософских фрагментах» Якоба Бёме: за разделением андрогина последовал распад еще относительно гармоничных мужчин и женщин на множество враждебных психофизических типов. Диссонанс между практиком и мечтателем, позитивистом и мистиком, санкционированный христианством («царство Мое не от мира сего»), до крайности обострился в буржуазную эпоху. Этот диссонанс, так сказать, крестообразен: горизонталь манифестированного «мира сего» и вертикаль инфернально-небесная врезаются друг в друга непрерывно и непримиримо. Итак, «земной конфликт» разрешается в пользу Помяна неожиданно быстро: накануне дуэли Прадеру настигает загадочная и насильственная смерть. Но это лишь начало конфликта более жестокого и совершенно неразрешимого. Помян ин-терпретировал казус следующим образом: некие высшие и справедливые силы из «метафизической приязни» устранили его недруга Прадеру — одного из адептов пагубного прагматизма, ведущего чело-вечество к «духовному хамству» и «растучневшему сибаритству». Это вполне религиозная точка зре-ния: Помян верит в провидение и небесную спра-ведливость, стало быть, верит в разумное устройст-во мироздания. Однако первый диссонантный ак-корд, который впоследствии превратится в песенку о двух мотивах Павелека Хромоножки, уже начи-нает давать о себе знать: когда Помян еще только направляется к месту дуэли, он встречает человека в белом пикейном жилете и покупает пунцовую ро-зу. Невинная белизна и пунцовость, повторяясь не-сколько раз в событийной последовательности, со-льются наконец зловещим унисоном. Два мотива, две контрапунктические линии медленно и неот-вратимо раздваивают жизнь Помяна. И здесь разы-грывается главное противоречие религии и магии. Согласно христианской теологии, мир сотворен по законам небесной гаммы и предустановленной гар-монии, которая отражается в человеческом созна-нии априорными понятиями иерархии и справед-ливости. Но чистая гармония невозможна в мате-риальном мире, ибо в игру вмешивается диссонанс, тритон — «музыкальный дьявол», или «хромая квинта». Недоразумение, дефект, враг, даже чудо-вищный враг, но ни в коем случае не творец контр-гаммы, не равноценная Богу ипостась. Поэтому для человека религиозного этот сотворенный мир пер-вичен и является в каком-то смысле «органным пунктом». Нижнее, призрачное, потустороннее цар-ство дьявола есть обитель галлюцинаций и теней. И повесть поначалу оправдывает свое название: когда Помян посещает лоджию — место загадочного убийства, — «странный субъект», встреченный на винтовой лестнице, «распадается на мглистые клочья». Все это пока не выходит за пределы галлюциноза, и зловещий мотив кажется резонирующим отзвуком. Однако диссонанс набирает силу: ужас-ное видение в зеркале, психологическое отклоне-ние в сторону прагматического полюса Прадеры и, наконец, появление «сестры Вероники» весомо и повелительно врезаются в жизнь Помяна. Тревож-но нарушаются константы бытия: пространство и время более не поддаются ориентации, вещи, фак-ты и события переплетаются если и не хаотически, то отнюдь не по законам предустановленной гар-монии. Здесь любопытно следующее: как и в качестве кого функционирует Помян во «вставной новелле» о Павелеке Хромоножке, выдержанной, кстати сказать, в стиле «католического дьяволизма» Марселя Швоба и Жоржа Роденбаха. Из его смутных воспоминаний ничего вывести нельзя. Непонятно даже, помнит ли он монахиню Веронику и ее алтарь, воздвигнутый в его доме, вероятно, дьявольским соизволением. Вряд ли он обратился в Павелека Хромоножку, который весьма напоминает «странного субъекта» на винтовой лестнице, или в ксендза Дезидерия. Вероятно, он просто один из свидетелей довольно-таки «средневековых» событий, разыгравшихся под солнцем сатаны, в тени Бафомета. Следовательно, с точки зрения логики либо религии все это — галлюцинация, кошмарный сон, порожденный метанойей, дьявольским искусом. Но подобное объяснение схематично и, по сути, не объясняет ничего. Гораздо разумнее признать следующее: при раздвоении личности каж-дая из двух составляющих обретает либо независимость, либо очень сложную зависимость от другой. Это магическая точка зрения. Апеллируя к основной метафоре повести, можно сказать, что «тень» Помяна ведет более или менее самостоятельное существование в континууме, порожденном «тенью» Бафомета. Так как тень — предпочтительный объект магических исследований с давнейших времен. Даже в работах по прикладной магии содержится много интересного на эту тему: нельзя наступить на тень, плюнуть на нее, бросить монету; в тени от лунного света мутнеет вода и ржавеет металл; тень от пламени костра усиливает действие магических рисунков и знаков... Но это мелкие частности обширного знания, ибо согласно магической тради-ции каждый из нас — только тень своего более реального «я», а посему наша жизнь есть имитация. Египетский жрец Анебон сказал неоплатонику Ямвлиху: «Оплодотвори свою тень и родишься истинно». Тень благословляющей руки — не инфернальная пародия, но видимый знак присутствия иного бытия, пусть неведомого, но столь же равноценного. Бессмысленно спрашивать, что происходит и почему. Надо скорее спросить, почему происходящее именно так, а не иначе преломляется в структуре моего восприятия. И тогда этот «сотворен-ный» мир перестанет угнетать своей гармонией или нарушением оной. «Мир не сновидение, мир должен стать сновидением», — сказал Новалис. Но герой повести не желает входить в сферу магического релятивизма. Он признает релятивизм ограниченный и пессимистически окрашенный: «Где же истина? Где путь? Куда ни кинешь взгляд — бездорожье, глушь. Ни одного просвета, ни одного дорожного знака! И мечется по этому беспутью ополоумевшая мысль и не находит выхода...» Однако это надрыв, смятение, а не бесстрастная формула. Помян не хочет быть транзитным существом в транзитных мирах. Помян верит в свое активное творческое начало, верит даже, что он есть генератор гипнотической энергии, играющей другим человеком. Генератор, а не проводник. Помян верит в свою автохтонность, в свою «реальность». Но быть реальным — значит быть виновным. Таков христианский закон. Все вышесказанное — только предположения касательно Стефана Грабинского. Мы вовсе не хотим представить его «магом». На наш взгляд, этот замечательный писатель не менее замечателен в своих поисках утраченного знания. end.

16854: By Андрей Чернов (Ache) on Воскресенье, Февраль 02, 2003 - 19:17:

Киньте пожалуйста также и выходные данные этого двухтомника.

16862: By Нил (Radioda) on Понедельник, Февраль 03, 2003 - 12:48:

Само предисловие (со ссылкой на выходные данные) уж здесь: http://golovin.rema.ru/?area=works&article=91 Буду благодарен за сверку с оригиналом во избежание "(Козагшт рЬНозорЬо-гит, 1662. Р. 112)" и т.д. Как уже - за сам этот труд. Мой адрес: [email protected].

16877: By WG on Вторник, Февраль 04, 2003 - 19:46:

Стефан Грабинский - Избранные произведения в 2 тт. - 1 т. -"Саламандра", 2 т. - "Тень Бафомета", изд-во "Энигма", 2002 г. ISBN 5-94698-005-X Страница изд-ва "Энигма" где-то была в и-нете, там есть и изображения обложек.