Итальянский консервативный философ Юлиус Эвола в своей книге «Путь киновари» высказался таким образом: «Моя биография - моя библиография». Это целиком справедливо в случае Александра Дугина, чей интеллектуальный портрет легко выстроить на основе анализа его произведений. Причём не столь важно, чему конкретно посвящено каждое из них - идеям традиционализма, религиоведения, политологии, философии науки, культурологии или геополитики. Разнообразие рассматриваемых объектов и дисциплин лишь подчёркивает единство метода, который является осью всей философии данного автора.

Последовательность написанных и опубликованных книг позволяет распознать внутренний план жизненного философствования, вычленить в нём движение от поглощённости созерцанием метафизических принципов ко всё более частным и прикладным аспектам, вплоть до анализа текущей политики и современной поп-культуры. Это не этапы философского созревания, но, напротив, траектория движения от общего к частному, от фундаментального к прикладному.

В чём скрыта основная движущая сила исторического процесса? Множество копий сломали учёные вокруг этого вопроса. Древнейшее объяснение различных событий потрясавших человеческие общества в разные периоды истории – «Так богу угодно». Подобная постановка вопроса доминировала у авторов исторических сочинений издавна. Или как вариация этого представления: историю творят деяния великих личностей – завоевателей, полководцев, пророков, реформаторов, не без помощи высших сил естественно.

Первым научную определённость в вопрос о движущих силах исторической эволюции внёс великий Карл Маркс. Будучи одновременно философом и экономистом, он, естественно, на философский вопрос о заводной пружине развития человеческих обществ, взглянул сквозь призму экономики. Эта и ныне самая модная из всех наук, кажется, способна давать ответы на все наиболее острые вопросы развития человечества.

С точки зрения данной дисциплины очевидно – основной мотив, движущий деятельностью, как отдельных личностей, так и коллективов это материальная выгода. Эволюция же любого из человеческих обществ заключается в постоянной и изнурительной гонке за повышение уровня производства разнообразных благ и увеличение их потребления.

Смысл интенс-лекции, отличие интенс-лекции от обычной лекции заключается в том, что интенс-лекция - это лекция, в которой есть все сразу. Если вы внимательно слушаете два часа, если ваше сознание работает в полную меру, а еще лучше – быстрее, то вы в течение двух часов резко превращаетесь из одного человека в другого.

Обычные лекции проходят так: пришел профессор, побубнил что-то, кто-то слушал вполуха, кто-то записывал, кто-то там чего-то курил, кто-то пиво пил. Это не интенс-лекция, поэтому они длинные, профессору всё безразлично, студентам всё безразлично. Поэтому и растянуто на много-много лет: люди учатся, но умней не становятся.

Интенс-лекция - прямо противоположное обычной лекции явление. Это такая лекция, когда преподаватель не отрабатывает какие-то деньги, не живет этим бесконечным процессом, вроде как толочь воду в ступе, и студенты тоже собрались не по случайным соображениям, чтобы получить какую-то бумажку, или время провести, но все пришли - и преподаватель, и слушающие, - для того, чтобы в максимально сжатые сроки максимально уплотнить сознание, уплотнить собственное состояние, чтобы после лекции стать другим человеком.

По сути дела это не лекция вообще, это некий обряд, интеллектуальный обряд, ритуал, который осуществляется с определенной целью – изменить внутреннее состояние человека, из состояния невежества относительно определенной конкретной темы перевести человека в состояние полной компетенции.

Например, в изучении языка всегда есть такой момент, когда человек не знает язык - и когда он его знает. Он может знать очень плохо, но на самом деле он его знает. А есть люди, которые учат язык вечно, всегда, слово выучил на недельке, еще слово, еще слово, все равно он не знает ничего.

Диалога с дьяволом, как у Гете, у Булгакова не получилось.

Булгаков несколько раз жег рукопись, но роман и не сгорал, и не воскресал в завершенном величии. Это сожжение не было ни пушкинским сожжением, ни гоголевским. Булгаков отправлял непокорного дьявола в ад, но дьявол сочинен Богом, а такие сочинения не горят. Как раз после этого Булгакову, судя по всему, покажется, что ему не быть ни Га-Ноцри, ни Мастером – не описав дьявола.

Поэт не мог не знать, что Воланд – единственный поводырь на лунном бездорожье, и не пойти за ним – пропасть. Наверное, все-таки уверовав в то, что все дороги в любом случае ведут к Христу, Булгаков отправляется за Воландом, хотя дьявол его и не зовет за собой. Но и не отторгает его. В 1931 году Булгаков обращается к Богу: «Помоги, Господи, кончить роман», но, как известно, Господь не помог поэту кончить сочинение. Роман навсегда так и остался черновиком. Хотя Булгаков и не переставал жечь, жечь и жечь тетради. А потом сам и только сам их восстанавливал...

Воланд тоже восстанавливает сожженный роман Мастера о Понтии Пилате. Нужна ли эта рукопись дьяволу? Разве он чего-то не знает из той истории? Он знает эту историю наизусть, он ее выучил, как любимую поэму, и с этой поэмой на устах он коротает свою вечность. А сейчас, воскрешая рукопись, дьявол, наверное, жаждет невозможного: подержать в руках рукописи книг Всевышнего, которых никто никогда не видел.

Александр Дугин, "Постфилософия" (М.: Евразийское движение, 2009) - очередной увесистый том от главного консерватора России, кажется, самим своим названием указывает на ироничную рефлексию автора в отношении современной ситуации в философской среде и собственного места в ней.

Всех, кто так или иначе занимается сегодня философией, в частности в России, можно условно разделить на два лагеря.

Представители первого привыкли искать прибежище мысли в скрупулёзных методологических штудиях, отказавшись от претензии на размах и этические выводы.

Вторые – это те, кто, согласно меткому выражению, действительно "делают философию". Как правило, между двумя лагерями существует устойчивая взаимная неприязнь, и их представители то и дело норовят отказать друг другу в праве называться философами. Первые обвиняют последних в "ненаучности", тяготении к публицистике. Последние первых – в забвении о подлинном смысле философствования и общественной миссии философа.

Гейдар Джемаль - фигура, широко известная в узких кругах. Беседа с Гейдаром Джахидовичем состоялась в рамках проекта "Современная русская философия".

Вопрос: Гейдар Джахидович, как вы прокомментируете утверждение философа Александра Дугина о том, что в России нет никакого постмодерна, а главенствует археомодерн, когда архаика и модерн берут друг друга в плен, в результате чего происходит наложение керигмы (рациональное начало) на структуру (мифологическое начало)?

Гейдар Джемаль: Постмодернизм в истории современного интеллектуализма есть последний уровень обороны всемирного либерального клуба, вступившего в полосу кризиса.

Кризис либералов конкретно вызван тем, что господство спекулятивной воздушной экономики фактически «проело» реальные активы, и для дальнейших мобилизационных социальных процессов в мире просто нет ресурсов. Иными словами, модернизация огромной части человечества сегодня невозможна, потому что на это нет… не то чтобы денег - деньги можно напечатать! - нет реального капитала, который можно превратить в новое состояние миллиардов людей, живущих на мировой окраине.

Поскольку мобилизационный проект невозможен, постмодернизм декларирует крах проектного мышления. Грубо говоря, это как если бы импотент с видом мудреца сообщил бы публике, что с женщинами теперь спать не модно.

Некоторые обряды христианства выглядят весьма двусмысленно, даже, если их рассматривать с точки зрения самой христианской этики. Взять, хотя бы, так называемое – "поклонение Святым Мощам".

Строго говоря, на богословском уровне в ортодоксальном христианстве постулируется поклонение только Всевышнему. Однако "простым прихожанам" нет дела до богословских тонкостей, и в реальной культовой практике процветают всевозможные формы христианского "поклонения", в том числе – и "поклонение Святым Мощам". Церковь не только закрывает на это глаза, но, реально, на деле – всячески поощряет все эти, получившие повсеместное распространение разнообразные формы христианского "поклонения".

Мы употребляем термин "миф", и в психологической практике он может обозначать, по филологической привычке, "жанр", и, чаще всего, это некое мифовещество, ткань мифа, уровень мифологического бытия, возвышающегося над обыденностью.

В разных цивилизациях представления о мифологической сущности связывались с существованием элементов (образов, символов) высшего, божественного бытия. Это "ме" древних шумеров, принципиально значимые для человеческой культуры принципы и понятия. "Эйдосы" Платона, идеи или "печати", иерархически организованная реальность высшего мира. Руны древних германцев и скандинавов - магические знаки, которые воплощают основные принципы человеческого существования.

Единство Предвечного Духа и Черного Солнца наглядно можно продемонстрировать на образцах иконографического искусства. Как известно, прежде чем писать иконы, иконописцы соблюдают пост в течение сорока дней и рисуют на заданную тему не репродукции с готовых изображений, а то, что увидят духовным зрением.

На представленных ниже репродукциях икон изображено нисхождение Духа на апостолов. На рис. 1 видно, как черные (т.е. согласно эзотерическому толкованию «непроявленные») лучи зажигают на головах апостолов божественный огонь. Как известно, после этого нисхождения Духа апостолы могли выступать перед разноязычным народом, и независимо от своей нации каждый слышал речь на своем языке - хотя апостолы говорили на арамейском.

У русской литературы сегодня особенная философская миссия – услышать откровение мыслящей и одухотворенной природы и донести его до мира на русском языке, на котором сегодня говорит уже сама наша земля. Кажется, я становлюсь провидцем, когда ночами над моим родным селом светят «звезды, отпылавшие давно». В сиянии этих звезд я и пришел однажды в литературу. Пришел – в раннем детстве, потому моего детства как будто и не было. Оно – деревенское, пахнущее рекой, приозерной глиной, сеном, зерном, пылью полей и потом утомленных лошадей – стало детством завтрашней моей русской литературы. Русской – по языку! Язык, которому свою жизнь отдали сотни племен, существовавших и ныне существующих на этой почве, обрел силу для того, чтобы выразить не просто литературу народа, но – литературу самой высшей воли. А она, как можно увидеть уже сегодня, выбирает метафору – «бесконечное пространство парадокса». Такова – моя литература, в которую я вошел, как в пустой дом в заброшенной деревне. Потому и волнуют мое воображение заброшенные деревни России, потому и вижу в их опустевших избах невиданную жизнь, будто в них и впрямь, как написано в моих стихах, поселился Всевышний.

Говорили: русская литература – «почвенническая». Если когда-то она и будет почвеннической, то сейчас. Она до сих пор, как ни одна из мировых литератур, – небесная, обретет почву, чтобы на этой почве изменить наше отношение ко всему, чтобы мир, ближний нам, не стал в наших глазах обыденным и заскорузлым. В обыденный и заскорузлый мир никогда не приходит истина!

Русская литература – это литература родственников звезд, травы, почвы – радующейся под плугом. Сам Творец идет по земле по следу этого плуга.

Когда приходит буря, не может не вздрогнуть кустарник; когда падает снег, не может не побелеть ландшафт. Так вот, грядет небывалая буря, грядет невиданная метель. И нет никого другого на свете, кроме русской литературы, кто в себе, в своей до поры безмолвной метафоре хранит необратимое время этой бури и этой метели.